Я помню эти летние картинки:
     трассирующий просверк паутинки
     при первом появлении луча
     и пурпурный кочан персидской розы,
     и пламенных бесед метаморфозы
     в тени плетёной башни первача,
     которым поперхнёшься сгоряча, -
     Бог знает всё, и даже наши дозы.

     Июнь - намёк на строгий Божий график,
     который живописец или график
     обязан уважать, как и вино.
     Вода уже тепла, ещё не вязка.
     Судьба - уже не быль, ещё - не сказка.
     А впрочем, сказкой стать ей не дано:
     пойдут дожди... Рай был так близко, но
     со счастьем в этом мире неувязка.

     Вон муравей спешит к вечерней смене.
     Вот кто достоин счастья: в каждом гене
     он - насекомый трудовых кровей.
     Его Отчизна там, где жизнь сурова.
     Он - укоризна стрекозе... Как? Снова?!
     Ведь хочется чего-то поновей,
     хотя права, права - куда правей! -
     та байка Лафонтена иль Крылова.

     Но сколько можно повторять азы нам?
     Наш век прошёл. И жалко стрекозы нам,
     так танцевавшей на заре его,
     так шелестевшей тканью слюдяною,
     бессильной пред эпохой ледяною,
     где всё, что не работа - воровство.
     И что ж тут возразишь-то? Ничего.
     Да, шлёндра... Но ведь приглянулась Ною!

     Ной понимал, кого он брал на судно.
     И стрекоза, хоть и была беспутна,
     мне кажется, в лимит попасть могла.
     Оправданно её в нём пребыванье:
     на Господа простое упованье -
     немалый вклад в счастливые дела,
     и, право, легкомыслию хвала,
     когда звучит, то - не без основанья.

     Она висит, предтеча вертолёта,
     и, может, в том была её работа,
     чтоб авиаконструктор вдруг прозрел...
     А муравей наметил влезть на грушу.
     Я муравьиных планов не нарушу -
     вот вам консенсус двух белковых тел,
     в которых Кто-то очень захотел
     вдохнуть, но - что? Так странно молвить: душу.